Два нобелевских лауреата за три месяца обанкротили фонд на 4,6 миллиарда долларов. И этому есть научное объяснение – интеллект и здравый смысл почти не связаны друг с другом. Разбираемся, почему образованные люди попадают в финансовые пирамиды и принимают абсурдные решения.
Ньютон и пузырь Южных морей
История куда старше хедж-фондов и Нобелевской премии случилась триста лет назад с самим Исааком Ньютоном. В начале 1720 года он вложился в акции Компании Южных морей и вовремя их продал, заработав на росте порядка 7 тысяч фунтов – стопроцентную прибыль. Но акции продолжили дорожать, со 128 до 1050 фунтов за несколько месяцев, и Ньютон, глядя, как рынок разгоняется дальше без него, поддался ажиотажу и зашел обратно – уже по куда более высокой цене. В сентябре того же года пузырь лопнул, акции обвалились до 175 фунтов, и Ньютон уже потерял около 20 тысяч фунтов. По современным меркам – более 3 миллионов долларов.
Ему приписывают фразу, которая с тех пор стала хрестоматийной: он мог вычислить движение небесных тел, но не мог предсказать безумие толпы. Величайший физик и математик своей эпохи прекрасно понимал, что это пузырь, один раз все сделал правильно и вышел из него с прибылью, но затем все равно поддался тому же психологическому давлению, что и любой непрофессиональный инвестор. Знание того, как устроен рынок математически, не защитило его от коллективной эйфории. По легенде, после этой истории Ньютон до конца жизни не переносил, когда при нем упоминали «Южные моря».
Что случилось с нобелевскими лауреатами
Это история хедж-фонда Long-Term Capital Management, основанного в 1994 году бывшим главой отдела арбитражных операций Salomon Brothers Джоном Мериуэзером. В партнерах фонда числились Майрон Шоулз и Роберт Мертон – авторы знаменитой модели ценообразования опционов, получившие Нобелевскую премию по экономике в 1997 году, буквально во время работы в фонде. Компанию им составляли бывший вице-председатель ФРС Дэвид Маллинс и несколько лучших трейдеров с Уолл-стрит.
Первые годы работы фонда выглядели как подтверждение того, что математический гений конвертируется в деньги напрямую: 43% доходности в 1995 году, 41% – в 1996 и 17% – в 1997. Капитал фонда вырос до 7 миллиардов долларов. А затем, в августе 1998 года, дефолт России по гособлигациям и девальвация рубля запустили эффект, которого элегантные математические модели попросту не предусматривали: активы, которые в теории считались независимыми друг от друга, во время паники внезапно начали двигаться синхронно. Фонд терял больше 100 миллионов долларов в день. За три месяца капитал в 4,6 миллиарда долларов растаял почти полностью, при том, что позиции фонда исчислялись суммой свыше 125 миллиардов. В дело пришлось вмешаться Федеральной резервной системе, чтобы предотвратить более масштабный обвал финансовой сферы. Два нобелевских лауреата, вооруженные лучшим на тот момент математическим аппаратом в мире, не сумели предусмотреть ровно то, что интуитивно закладывает в свои решения любой осторожный человек без экономического образования: рынки в кризис зависят от паники.
Дисрациональность: термин, который описывает именно этот парадокс
Канадский психолог Кит Станович, изучающий человеческое мышление уже несколько десятилетий, ввел для этого явления специальный термин – дисрациональность (по аналогии с дислексией): неспособность мыслить и действовать рационально при достаточном уровне интеллекта. Его ключевой тезис мало кому нравится: «Мы упускаем что-то важное, рассматривая интеллект так, как если бы он охватывал все когнитивные способности. Тогда как на самом деле IQ-тесты рациональность попросту не измеряют».
Станович выделяет два независимых источника дисрациональности. Первый – когнитивная скупость: люди систематически предпочитают быстрый и легкий способ мышления медленному и требующему усилий, даже если быстрый способ ошибочен. Классическая иллюстрация – задача про биту и мяч: вместе они стоят 1 доллар 10 центов, бита дороже мяча ровно на доллар, сколько стоит мяч? Большинство людей, включая студентов Гарварда, Принстона и MIT, интуитивно называют 10 центов, хотя правильный ответ 5.
Второй источник – дефицит умственного ПО (mindware), то есть, отсутствие конкретных специализированных знаний о вероятности, логике и научном методе, без которых даже очень умный человек систематически ошибается. Ключевая цифра, которую приводит Станович: корреляция между IQ и склонностью к логическим ошибкам составляет всего 0,2–0,3 – на шкале от 0 до 1 это очень скромная связь, оставляющая огромный простор для того, чтобы быть одновременно очень умным и очень нерациональным.
Отдельный и особенно коварный механизм, который выявили в исследованиях Становича и его коллег, – предвзятость в пользу собственной позиции (myside bias). Люди с легкостью замечают логические ошибки и когнитивные искажения у других, но систематически слепы к точно таким же ошибкам в собственных рассуждениях. Самое страшное, что эта слепота почти не коррелирует с уровнем интеллекта. Более того, высокий IQ иногда даже усиливает проблему: умный человек, как отмечают исследователи поведенческих финансов, склонен «пытаться втиснуть реальный мир в теории, которым он научился», вместо того чтобы принимать мир таким, какой он есть, и куда изобретательнее подбирает рациональные – на первый взгляд – объяснения собственным провалам. Это знаменитые не «я ошибся», а «внешние обстоятельства помешали».
Исследователи Матс Алвессон и Андре Спайсер ввели понятие функциональной глупости – намеренного или полунамеренного отказа от критического мышления внутри компаний. Сотрудники не тратят время на сомнения и просто слаженно выполняют задачи. Особенно этому подвержены сферы, завязанные на символах и репутации, а не на измеримом результате (консалтинг, медиа, индустрия моды). Проблема в том, что тот же самый механизм, который в моменте выглядит как продуктивность, накапливаясь, приводит к тому, что никто в организации вовремя не задает очевидный вопрос. И корпоративные катастрофы почти всегда выглядят как цепочка решений, которые не выдержали бы и одной минуты честного критического разбора. Но это мы понимаем уже задним умом.
Рациональность можно измерить
Сам Станович вместе с коллегой Ричардом Уэстом при поддержке фонда Джона Темплтона потратил три года на разработку первого в своем роде теста CART (Comprehensive Assessment of Rational Thinking). Это как IQ-тест, но для рациональности. Он проверяет не абстрактный интеллект, а конкретные, поддающиеся тренировке вещи: умение работать с вероятностями, замечать эффект фрейминга (когда одна и та же информация в разной формулировке меняет решение), сопротивляться собственной чрезмерной уверенности и предвзятости в свою пользу. Если общий интеллект на протяжении жизни меняется незначительно, то большая часть рациональности – это накопленные mindware, знания и привычки мышления, которые поддаются целенаправленному освоению почти любым человеком, а не врожденный талант, доступный избранным.
Иначе говоря, дисрациональность – это не приговор и не фиксированная черта личности вроде роста, она куда больше похожа на физическую форму. Можно быть от рождения способным к спорту и никогда не тренироваться, а можно быть средним от природы и годами методично наращивать выносливость. Диплом, высокий IQ или профессиональный успех в узкой области не выдают пожизненной гарантии от нелепых решений в остальной жизни, а вот осознанная работа над мышлением действительно снижает число катастроф вроде краха LTCM. Просто это, в отличие от диплома, нельзя получить однажды и навсегда.
Что со всем этим делать
Рациональность – это отдельный от интеллекта навык, который можно и нужно тренировать целенаправленно.
И для этого есть вполне осуществимый план действий:
Замедляться в решениях, которые кажутся очевидными. Самые «интуитивно понятные» ответы, вроде тех же 10 центов за мяч, чаще всего оказываются неверными. Специально выделенная пауза перед принятием важного решения снижает число ошибок у людей, привыкших полагаться на высокую скорость мышления.
Целенаправленно искать опровержение, а не подтверждение собственной позиции. Задача – выяснить не «почему я прав», а «что должно произойти, чтобы я оказался неправ»: именно неготовность искать факты, способные опровергнуть собственную гипотезу, лежит в основе большинства систематических ошибок.
Разделять экспертизу и универсальную компетентность. Быть блестящим математиком, врачом или программистом не означает автоматически хорошо разбираться в личных финансах, отношениях или здоровье. Это разные, отдельно нарабатываемые области, и стоит признать себе, где заканчивается зона реальной экспертизы.
Специально учиться базовым понятиям вероятности и статистики. Это то самое mindware, нехватка которого заставляет одинаково ошибаться и школьника, и нобелевского лауреата. Даже поверхностное знакомство с базовыми ошибками мышления (парадокс базовой ставки, ошибка выжившего, игнорирование контрольной группы) заметно снижает частоту, с которой человек в них попадает.
Создавать в своем окружении пространство для несогласия, а не только для гармоничного консенсуса. Будь то в семье, дружеской компании или на работе: функциональная глупость расцветает именно там, где задавать неудобные вопросы социально не принято, а не там, где не хватает умных людей.
Диплом, высокий IQ или профессиональный успех в узкой области не выдают пожизненной гарантии от нелепых решений в остальной жизни. Рациональность – это отдельная, тренируемая способность, и относиться к ней стоит именно как к навыку, а не как к побочному продукту природного ума.
