Экшен-фильмы любят за погони, драки, падения, в общем, сцены, от которых захватывает дух. Но немногие задумываются, кто именно летит на лошадях, врезается на машинах в стены, горит в кадре вместо звезд кино. За несколькими секундами зрелищной сцены стоят часы подготовки, а также травмы и риск. Люди, чьих лиц зритель чаще всего даже не знает, делают кино захватывающим и живым – без них многие сцены просто невозможно снять так, чтобы в них верили.
Tamga Media поговорила с Жайдарбеком Кунгужиновым, руководителем и каскадером казахстанской команды Nomad Stunts, работавшим над фильмами «Монгол», «Кочевник», «Томирис», «Мулан» и др. Он рассказал о травмах, страхах, работе на международных съемках и о том, почему каскадерство – одна из самых интересных, но тяжелых профессий в кино.
– Как вы пришли в профессию?
– Случайно. Еще до развала Союза я с братьями работал в цирке в Москве. Мы ездили в Америку, Канаду, Африку с гастролями – занимались джигитовкой, конной акробатикой. После развала Союза, вернулись в Казахстан. Выкупили из России наших лошадей и костюмы. В то время были сложности со всем – даже кормом. Приходилось искать подработки, чтобы прокормить лошадей – казахстанский цирк был явно не готов к развалу Советского Союза.
В этот период у нас снимали один югославский проект – «Сказание о Дервише». Меня пригласили, сказав: «Ты же круто сидишь на лошади, можешь с нее упасть?»
Съемки проходили в горах, недалеко от Медео. И они мне сначала не понравились – приходилось репетировать целую ночь, а на следующую – снимать. Под утро, уставшими, мы спускались с гор. Плата была символической. Делал я это больше из интереса. Мне тогда нравился цирк, там все было проще, понятнее и, банально, чище.
– Помните свой первый трюк?
– Моим первым трюком было как раз падение с лошади. В цирке мы привыкли не падать, даже во время акробатических трюков. Бывало, срывались, но специально падать на землю – совсем другое.
И знаете, не так-то просто заставить себя упасть. Хотя, по сути, это один из самых легких трюков. Главное – правильно сгруппироваться, беречь конечности и ключицы, потому что они легко ломаются.
– Страх в вашей работе помогает или мешает?
– Страх мешает. Когда страшно, ты зажимаешься, мышцы сокращаются, можно легко травмироваться. Конечно, страх присутствует всегда, и это нормально, но он должен быть контролируемым. Но если его нет совсем, это тоже плохо.
– Были ли моменты, когда вы реально боялись за свою жизнь?
– Да, в сложных трюках и массовых сценах. Когда работаешь с животными – это всегда риск, они непредсказуемы. Когда падаешь, а над тобой бегут лошади, например, в массовке, понимаешь, что ситуация может выйти из-под контроля в любой момент.
– Самая серьезная травма в карьере, и как вы восстанавливались?
– Травм было много, я ломал и руки, и ноги, и ребра. Самое серьезное – перелом позвонков – он был у меня дважды. Сейчас в спине у меня металл, два позвонка зафиксированы шурупами. Самое тяжелое в нашей профессии – это травма. Ты в постоянном движении: тренируешься, дерешься, падаешь, горишь, работаешь на лошадях. А потом получаешь травму, и месяц лежишь. В этот момент тяжело психологически, хочется туда, к остальным, – работать и тренироваться. В реабилитации важна психологическая поддержка. Когда команда рядом, с тобой общаются, присылают видео с площадок, ощущение, что ты не вывалился из процесса. И это помогает.
Но каскадеры восстанавливаются быстрее обычных людей. Например, я со сломанным позвонком работал на «Дневном дозоре» Тимура Бекмамбетова. Он просил остаться в проекте и я сидел в кресле с рацией и мегафоном, координировал каскадерскую группу.
В Индии тоже был случай – второй раз треснул позвонок – я не рассчитал и плотно затянул жилет. Но месяц доработал, хотя уже начала отказывать нога. Лечился, когда вернулся домой.
– Приходилось ли отказываться от трюков?
– Мы практически никогда не отказываемся. Только если это выглядит как настоящее самоубийство. Тогда мы просто предлагаем сделать иначе.
– Как проходит подготовка к сложному трюку?
– Перед тем, как делать трюк, мы должны несколько раз его выполнить, посмотреть, как это будет выглядеть, важно, чтобы было зрелищно, но безопасно.
Без подготовки нельзя, иначе травм не избежать. Особенно в массовых сценах с баталиями или лошадьми, там почти всегда повышенные риски.
– Сколько времени уходит на то, что в кадре длится несколько секунд?
– По-разному. Иногда одну сцену снимаем час, иногда два. Если трюк очень сложный и снимается с разных ракурсов – это полтора-два часа. Его нужно повторять несколько раз.
– Кино искажает реальную работу каскадера?
– Графика, скорее, усиливает сцену, делает ее зрелищнее. Но мы стараемся делать все вживую. Именно за это я получил международную награду Taurus – Оскар для каскадеров. Там оценивают именно живую работу.
Бывает, что часть трюков не попадает в финальный монтаж, условно, 10-20% нашей работы вырезается – режиссерам важнее сюжет. Это, наверное, и есть искажение, бывает очень обидно.
– Как вы оцениваете уровень каскадеров в Казахстане?
– Буду говорить про свою команду. Мы работали в Германии, Саудовской Аравии, Южной Кореей. Сейчас готовимся к американскому проекту. Это международный уровень.
К нам приезжают ради каскадеров. И в целом, уровень растет. Мы работаем не только в кино, но и рекламе. Ребята становятся экшен-операторами – сами снимают сцены. Единственное, оплата у нас ниже чем за рубежом, поэтому многие работают там.
– Есть ли у наших специалистов шанс на международной арене?
– На Западе очень жесткая система. Там не получится договориться или зайти по знакомству. Смотрят только на результат: что ты сделал и что можешь показать в будущем.
Если нет достижений, тебя быстро спишут, независимо от прошлого. В этом, пожалуй, наш кинематограф сильно отличается от зарубежного. Там конкуренция – это основа, каким бы крутым ты ни был. Мы стараемся поднимать уровень и брать все более талантливых ребят, делать более сложные трюки, чтобы оставаться конкурентоспособными.
– Чего сегодня не хватает индустрии в стране?
– Совместных международных проектов. Пока мы не начнем привлекать в Казахстан крупные иностранные компании, так и останемся вариться в собственной индустрии.
Очень важен механизм возврата части затрат (rebate) для иностранных компаний. Это работает во многих странах. Например, в Марокко, куда я скоро поеду на 8 месяцев, возвращают около 25% трат. Но, при этом, компании вливают в страну огромные бюджеты, привлекают местных специалистов и развивают индустрию. Растет уровень специалистов, появляется практика, развивается туризм. У нас этого не хватает. Нужно объяснять на уровне государства, что кино – это тоже бизнес, который может приносить хорошие деньги.
– Как ваша работа влияет на семью и близких?
– Супруга работала со мной в цирке, а потом стала каскадером, потому что не хватало девушек-дублеров. Сейчас уже этим не занимается из-за травмы.
У нас четверо детей – две дочери и два сына. Старший работает со мной, уже участвовал во многих проектах. Мы даже вместе получили номинацию от ассоциации актеров Голливуда, как одни из лучших каскадеров.
Семья привыкла. Конечно, когда случаются травмы, переживают, поддерживают, но понимают, что это издержки профессии.
– Что для вас важнее в профессии: деньги, адреналин или признание?
– Признание важно – это показатель, что ты достиг поставленных целей. Я часто работаю не из-за денег. Понимаю, что они нужны, все-таки, у меня семья и команда, но иногда нужно работать на перспективу – чтобы заметили и оценили.
Мы часто помогаем молодым режиссерам – делаем трюки бесплатно или за минимальные деньги. Адреналин тоже важен. Мы им живем. Иногда ребята сами просятся на проекты, даже бесплатно, лишь бы работать.
– Есть ли у вас внутренние правила, которые вы никогда не нарушаете?
– Дисциплина. И еще раз дисциплина. Это основа работы. Без нее в нашей профессии нельзя – слишком высок риск травм. Сам по себе, я пунктуальный человек, не терплю опозданий или срывов.
Мы не можем отдыхать и ничего не делать, нужно постоянно тренироваться, поддерживать себя в форме. У нас как в армии: четкая иерархия и порядок.
Несмотря на то, что в команде есть девушки, на площадке разделения нет – только каскадеры. Все работают на равных, никаких поблажек.
– Что эта профессия дала вам как человеку?
– Возможность самовыражаться. Я с детства делал все не как остальные. Даже в школе.В итоге, это вылилось в каскадерство – здесь я нашел себя.
– Есть ли возрастной предел у каскадеров?
Конечно, но многое зависит от человека. Люди индивидуальны и организм у всех разный. У меня в команде есть люди, которым 65–69 лет, и они до сих пор работают. Конечно, я стараюсь не давать им сложные трюки, потому что связки и кости уже не те. А бывают и такие, кто уже в 40 лет не работает из-за травм.
– Кем вы видите себя после завершения карьеры?
– Не думаю, что у меня вообще будет завершение карьеры. Впереди много планов. Я готовлю старшего сына, чтобы он занимался координацией и ездил по съемкам. Но и сам буду работать, помогать, тренировать, подсказывать. Не представляю себя вне профессии. Буду работать до последнего.
– Хотели бы, чтобы ваши дети выбрали этот путь?
– У меня четверо детей, двое еще маленькие. Честно, не хочу, чтобы они стали каскадерами. Это очень сложный путь со множеством травм. У старшего сына их уже несколько, он даже терял память. Супруга также перестала работать из-за травмы: несмотря на операцию на колене, она до сих пор иногда хромает. Не хочу такой судьбы для детей.
Старший выбрал этот путь сам. После армии попросил дать ему год, чтобы я посмотрел его в работе. Хотя, он с пяти лет уже был на площадке (еще со времен «Кочевника») и даже работал дублером на «Монголе». Он талантливый. Но, как отец, я вижу его координатором – в нашей профессии нужны мозги – вести команду, планировать, отвечать за людей. Это огромный труд, который не все могут осилить.
В профессии каскадера немало хорошего: ты держишь себя в постоянной форме, это яркая, интересная жизнь. Но в ней также много рисков, и страх за детей – сильнее.
